Среда, 19 Декабря 2018

Оценить материал


Вставить в блог

Bookmark and Share

Захвати Россию и США. Концептуально. Размышления о книге «Московский концептуализм в контексте»

28 Ноября, 2011, Автор: Геннадий Кацов

Александр Косолапов «Ленин Кока-Кола», 1980г. Иллюстрация из альбома «Moscow Conceptualism in Context»

Александр Косолапов «Ленин Кока-Кола», 1980г. Иллюстрация из альбома «Moscow Conceptualism in Context»

В действительности все совсем иначе, чем на самом деле, как заметил Станислав Ежи Лец. А на самом деле – вчерашние захватчики и революционеры в социуме, политике, культуре, спустя время становятся «акулами», «жирными котами», консерваторами, и свежие армии бунтарей и революционеров призывают к их свержению. Все работает по одной и той же схеме, общий вид которой – парабола. В этом плане вспоминается известное высказывание крупнейшего композитора-додекафониста ХХ века Арнольда Шенберга, основные составляющие которого каждый может заменить по собственному вкусу: «Консонансы и диссонансы не разделены между собой глубоким рвом. Одно и то же созвучие (интервал или аккорд) воспринимается разными поколениями по разному. Сегодняшний консонанс является вчерашним диссонансом точно так, как диссонанс сегодняшний – конконанс завтрашнего дня. Другими словами, можно сказать, что в принципе любой консонанс представляет собой «отстоявшийся» диссонанс».

Если на первом «Салоне независимых» в Париже возмущенный поклонник классического искусства рвал зонтиком «Олимпию» Эдуарда Мане, то сегодняшний эстет на фестивале независимых в Нью-Йорке «No Soul For Sale» (июнь 2009 года) возмущенно не находит ни одной графической или живописной работы на стенах ни одного из четырех этажей выставочного помещения X Initiative в модном манхэттенском районе ВеЧе (West Chelsea). Вчерашние непризнанные концептуалисты Де Кунинг, Ив Клейн, Роберт Раушенберг, Джон Балдессари, Трейси Эмин, Кристо, Дэмьен Херст отличаются от вчерашних непризнанных «московских концептуалистов», о чем речь пойдет ниже, лишь запрашиваемой стоимостью работ: у американцев и англичан «эстимейт» на порядок, как минимум, выше.

Другое дело, как к этим произведениям подходить и насколько укладываются они в близкую мне формулу, высказанную Иосифом Бродским: «Роман или стихотворение есть продукт взаимного одиночества писателя и читателя». Шум, ажиотаж и скандалы вокруг акулы в аквариуме Херста (The Physical Impossibility of Death in the Mind of Someone Living, 1991), или задекларированного художником Стенли Брауном (Stanley Brouwn) обувного магазина в Амстердаме, который был назван выставкой его работ, согласитесь, мешают взаимопроникновению двух одиночеств. Так что, мириться с этим или нет – воля каждого.

Концептуализм есть искусство, в котором концепт, или идея становятся значимым элементом художественной работы. «Идея становится машиной, которая творит искусство,» - как отметил один из концептуалистов Cол Ле Витт («The idea becomes a machine that makes the art», Sol LeWitt).

Обложка альбома «Moscow Conceptualism in Context»
Обложка альбома «Moscow Conceptualism in Context»

Около месяца назад в США вышел в свет иллюстрированный фолиант, энциклопедический труд под названием «Московский концептуализм в контексте» («Moscow Conceptualism in Context»). Внушительная международная библиотека журналов, дипломных работ и книг по концептуализму пополнилась впечатляющим академическим изданием, выпущенным ньюджерсийским Музеем искусства Циммерли при университете Рутгерса (Zimmerli Art Museum at Rutgers University). Тем самым музеем, принявшим в дар в 1991 году уникальную коллекцию (около 20 тысяч работ примерно тысячи художников) Нортона и Нэнси Додж (The Norton and Nancy Dodge Collection of Nonconformist Art). 

Я получил книгу-альбом по почте в первых числах ноября, и буквально через несколько дней узнал о кончине Нортона Доджа, истового коллекционера, чьими усилиями в годы «железного занавеса» была переправлена на Запад, то есть спасена от уничтожения и забвения, масса произведений советских художников и скульпторов. Само собой получилось, что последнее прижизненное издание о нонконформизме советской эпохи стало своеобразным историческим памятником замечательному, до последнего дня преданному своему делу коллекционеру Нортону Доджу.

В программной статье «Московский романтический концептуализм» Борис Гройс (1979 год) пишет: «Сочетание слов «романтический концептуализм» звучит, разумеется, чудовищно». 

Несколько дней назад один мой знакомый галерист сказал попроще: «Концептуализм – это "скушно"». С чем я никак не согласен. Сегодня понятно, что ничего чудовищного в концептуальной романтике нет, а концептуализм, учитывая разножанровость созданной продукции и разноплановость ее создателей, не только не "скушен", но, напротив, искушен: он увлекает и развлекает. Он ироничен и полон юмора, точно следуя представлениям Серена Киркегора о том, что ирония – это насмешка человека над миром, а юмор – насмешка мира над человеком. 

Означаемое и означающее, объект и субъект, сакральное и профанное, внешнее и внутреннее меняются в концептуальных работах без видимого напряжения, ибо во всей своей карнавальной красе и многоязычии, московский концептуализм – это Илья Кабаков, Олег Васильев, Эрик Булатов, Комар и Меламид, Соков, Косолапов, Брускин, Вадим Захаров, Герловины, Альберт, Инфанте, Чуйков, Нахова, Янкилевский, Игорь Макаревич, Скерсис, Пивоваров, Кизевальтер, Никита Алексеев, группа «Коллективные действия» и Андрей Монастырский, «Медгерменевтика», «Мухоморы» и многие другие. Кстати, большая часть перечисленных мною «живых классиков» являются авторами статей в «Moscow Conceptualism in Context» (раздел «Artists’ Statements and Interviews»).

Обложка 1-го номера журнала «А-Я». Иллюстрация из альбома «Moscow Conceptualism in Context»
Обложка 1-го номера журнала «А-Я». Иллюстрация из альбома «Moscow Conceptualism in Context»

Я прекрасно помню появившийся в Москве в начале 1980-х, в общем потоке «тамиздата» цветной журнал «А-Я», издаваемый в Париже Игорем Шелковским. Его первые номера были теми самыми глотками свежего воздуха, которые спасали легкие от застоя брежневской эпохи. Воздух был, как замечено в одном из текстов Льва Рубинштейна, и разряженным, и разрешенным. В такой «разрешенной» среде всякий акт, выходящий за рамки представлений о доминирующем соцреализме, расценивался властями исключительно как провокация на потребу тлетворному влиянию Запада. Участники «А-Я» были, несомненно, неким связующим с Западом звеном, несмотря на отсутствие, по большому счету, представлений о значимых культурных процессах, происходивших на Западе в то время.

Безусловно, и поп-арт, и перформанс, и хэппенинг, и лендарт были частично известны в концептуальной среде, равно как в среде рокеров в те годы – группа, допустим, Pink Floyd, а у джаз-роковых фанов – The Weather Report. Но общая Западная ситуация, по самым разным причинам, техническим и цензурно-идеологическим, никак для Востока не вырисовывалась. Тем удивительней, насколько артпоиски в Москве и Нью-Йорке в 1960-1970-е совпадали.

Уорхолловские иконы, будь то банка супа Campbell’s или портрет Мерилин Монро, фиксировали образы коллективного западного сознания. Эмблематика указывала на проблематику, и комиксовое мышление, концепт журнальной графики были срисованы Роем Лихтенштейном в выставочном масштабе с той же точностью, с какой клиповое мышление будет воспроизведено позже, в видеоинсталляциях конца ХХ – начала XXI века. 

Масскульт Запада штамповал и тиражировал Микки-Мауса и марку зубной пасты Colgate с одинаковым успехом. Так же советский образ жизни в виде призывов у заводских проходных и рабочего-колхозницы с В. И. Лениным в полный рост на площадях заполняли собой 1/6 часть мировой суши. Это удивительным образом совпало, поскольку ведь никто по обе стороны Атлантического океана не договаривался: брэндовая реклама в обществе потребления входит в подкорку потребителя по той же элементарной схеме, что и навязчивая идеология лозунга, монументального плаката, скульптуры – в мозг «строителя Коммунизма».

Приведу любопытный отрывок из интервью художника, поэта-концептуалиста Дмитрия Александровича Пригова, иллюстрирующий работу художника с теми или иными практиками высказывания, говорения:

Дмитрий Пригов. «Без названия», 1975г.  Иллюстрация из альбома «Moscow Conceptualism in Context»
Дмитрий Пригов. «Без названия», 1975г.  Иллюстрация из альбома «Moscow Conceptualism in Context»

«Я делаю упор не на тексты, а на некую стратегию художественного поведения. Что это такое? Прежде всего, ориентация в художественном пространстве, мэйнстрим и основные языки. Я всегда пытался понять как действуют основные типы говорения. Например, когда была советская власть, я работал с советским мифом. Естественно, сейчас актуальность советского мифа упала, но достаточно всяких идеологий, языков, претендующих на доминацию. Они все заражены бациллой тоталитаризма, будь то язык масс-медиа, национально-патриотический язык, демократический, язык высокой культуры... Если за ними не следить, они, как животные, готовы сорваться с поводка и съесть всех, не похожих на них. Поэтому мое поведение, мои тексты есть объявление внутренней опасности их тоталитарных амбиций. Основная моя задача - показать, что любой язык, любая идеология - это структура, работающая в пределах своей аксиоматики. Так, марксизм возник в пределах политэкономии и, как говорят специалисты, актуален в этой сфере и в социологии до сих пор, но он попытался объяснить небеса, богов, метафизику своими словами, и бацилла тоталитаризма раздула его до невозможности. Любой язык - язык гомосексуализма, феминизма, «зеленых» - если его попустить, становится тоталитарным. Поэтому моя культурная задача - создавать такие тексты, которые как бы обнаруживают проблему. Я заранее описываю предельные ситуации, в которые эти языки попадут через много лет, заранее обрисовываю опасность, когда эти языки станут диктаторскими.

То, что я называю тоталитарными амбициями языка, - свойство человеческой натуры... Собственно, не надо особенно искать. Есть организация, скажем, рыболовов, и если ей попустить, она всех заставит ловить рыбу. И еще будет своими словами пытаться все объяснить, выработает свою терминологию и т.д. Поэтому моя задача не выстроить новую систему, говоря: «Моя система - лучше, чем система рыболовов», а работать на границах этих систем, испытывая их. Вот хороший пример: в Париже находится эталон метра, такой металлический брусок. То, что он метр, понять невозможно: им можно забивать гвозди, бить им по голове. Этот брусок - метр только в процедуре измерения. Моя задача - создать некую процедуру испытания любого языка, и в этой процедуре мои стихи работают как стихи. Вне этой процедуры они могут походить на лирическое излияние, на бытовую зарисовку. Они двойного назначения.»

Леонид Соков. «Встреча двух скульптур», 1990г. Иллюстрация из альбома «Moscow Conceptualism in Context»
Леонид Соков. «Встреча двух скульптур», 1990г. Иллюстрация из альбома «Moscow Conceptualism in Context»

При этом «двойного назначения» идеологический продукт не может не иметь своих двойников. Оттого так легко вписываются расхожий профиль Ленина в торговую марку Coca-Cola в работе Александра Косолапова, а в богородскую деревянную игрушку Леонида Сокова – русский эмблематичный медведь на пару с американским секс-символом Мерилин Монро, или трафаретным бронзовым Ильичем, идущим навстречу скульптуре Джакометти. 

Здесь любопытно отметить разницу между западным Образом и российским Понятием. Образ на Западе, известный «иконический поворот» Готфрида Бема – уверенно руководит массовым сознанием, проникая в него, направляя и развивая в необходимом направлении. В России же живут по понятиям, и понятиями мыслят. Отсюда и пропагандистская специфика: березы есть где угодно в Северном и Южном полушариях, но в России почему-то березка становится отличительным «родимым пятном». Та же культовая история с медведем (символом, к примеру, Берлина с середины XIII века): русский Мишка стал таким же национальным достоянием, как и русская водка.  

Понятием со специфически российским товарным знаком становится и «коммуналка», хотя в каком-нибудь Нью-Йорке времен Первой Мировой селились на одной жилплощади несколькими семьями, а после Второй, судя хотя бы по воспоминаниям легендарного битника, писателя Джека Кэруака, одну комнату снимали на пять-шесть человек в районе Гринвич-Вилледжа. 

Однако, в России «коммуналка» - это образ жизни, тавро и среда обитания, вещь сугубо специфическая и достойная высокохудожественного внимания. В белоснежный фон листов Ильи Кабакова вписывается любой малозначимый диалог коммунальных жильцов, равно как в заснеженные, по обыкновению, просторы – место действия большинства акций «Коллективных действий» – орнаментальные кумачовые транспаранты советской пропаганды.

Виталий Комар, Александр Меламид. Пост-арт №1 (Уорхол). 1973
Виталий Комар, Александр Меламид. Пост-арт №1 (Уорхол). 1973. Иллюстрация из альбома «Moscow Conceptualism in Context»

Перепроизводство товаров и перенасыщение идеологическими штампами – в сфере наблюдения и интересов западных и советских концептуалистов. Видимо, поэтому с интересом и пониманием были приняты в Нью-Йорке иммигрировавшие Комар и Меламид. История соцарта – в следующей цитате из интервью Виталия Комара:

«И вот, видимо, наглядная агитация, это перепроизводство, произвело на меня и моих друзей, включая Алика Меламида, сильное впечатление. Мы поняли, что это такая же часть окружающей среды, как луна, как пейзаж. Некий идеологический пейзаж. 

И вот так родился соцарт. 

В искусство вошли образы пропаганды. Но они вошли, как бы, опосредовано, в кавычках, как бы. То, что сделал поп-арт в Америке. Интересно провести аналогию – поп-арт в Америке был порожден перепроизводством товаров потребления, рекламы; соцарт, наш соцарт  - перепроизводством идеологии. На самом деле слово «реклама» можно заменить словом «пропаганда», и наоборот, слово «пропаганда» можно заменить словом «реклама». Например, можно сказать: реклама идеологии – в Советской России. А можно сказать: пропаганда потребительства – в Америке.

Идея соцарта родилась тогда, когда страна отмечала 50-летие пионерской организации, в 1972-м году. В 1922-м году в Советском Союзе создали пионерскую организацию, советских бойскаутов и герлскаутов. Что произошло? Кто-то из наших знакомых, по-моему, кто-то из друзей жены Алика, нашел возможность заработать денег: оформить пионерский лагерь Института Гражданской Авиации – НИИГА. И зимой мы стали подготавливать этот лагерь к юбилейному лету. 

Стояла жуткая зима, холодно было в этом дощатом, неотапливаемом клубе. Мы согревались мечтами о гонораре грядущем, и водкой, естественно. И вот за этими разговорами, обогреваемые такими лампами круглыми (такими обычно обнаженных натурщиц обогревают в Строгановке), мы стали сетовать:  «Вот, до чего мы дошли. Ради денег терпим плохую погоду, делаем какой-то ужас, какую-то халтуру, соцреализм. А что, если был бы человек, который бы эту халтуру делал для души? Вот, он каждый бы лозунг воспринимал как собственное утверждение, и изображал бы на этих плакатах жену, ребенка, себя». 

Олег Васильев. Огонек № 25, 1975г. Иллюстрация из альбома «Moscow Conceptualism in Context»
Олег Васильев. Огонек № 25, 1975г. Иллюстрация из альбома «Moscow Conceptualism in Context»

И мы поняли, что это гениальная идея. Потому что этим действительно никто не занимался. Московские либералы старались не замечать эту наглядную агитацию, она обрыдла, набила оскомину. И вдруг сделать это источником вдохновения, придумать некоего, как бы, персонажа, как Козьму Пруткова. 

Но мы поняли, что это не просто персонаж, это метод, который, в принципе, может создать течение. И действительно, к этому примкнули очень многие выпускники 1967-го года Строгановки, включая и Пригова, естественно. Это было очень большое открытие. Мы обсуждали, как назвать: «соварт» – советское искусство, или «комарт» – коммунистическое искусство. Алик сразу сказал: «Ком. арт – это слишком похоже на твою фамилию». В общем, мы остановились на «соцарте».

Изображать «на плакатах жену, ребенка, себя» - напоминает установку прерафаэлитов, которые отказались от принципов работы академистов и в качестве моделей выбирали родственников и друзей. В нашем случае, надо было отказаться от каких бы то ни было перспектив в Союзе художников СССР, поскольку такой соцарт, как и канадский хоккей – классическая фраза в устах комментатора Озерова, - «нам» был не нужен.

Что-то похожее на эту историю можно найти и в «Moscow Conceptualism in Context». Есть в книге интереснейшие воспоминания, точные наблюдения, глубокие искусствоведческие статьи уважаемых критиков и философов Екатерины Бобринской, Бориса Гройса, Иосифа Бакштейна, Константина Акинши, Инессы Левиковой-Ламм, Евгения Барабанова, Роберта Скотта и Валери Хиллингс, Аллы Розельфелд, главного редактора и составителя этого сборника. 

История современного искусства, если не углубляться в детали и пунктиром наметить основные этапы, развивалась, как при переходе по болотистой местности: от кочки к кочке. Назовем от «изма» к «изму», хотя не все так очевидно и однозначно. При соответствующей точке зрения, концептуализм является вполне логичным завершением, или продолжением поисков в изобразительном искусстве, начатых с середины XIX века. 

Живопись (painting), писание живого, то есть как можно более точное подражание натуре, практически утратила свою актуальность после того, как Густав Курбе, предвосхитив импрессионизм, объявил о том, что природа не знает черного цвета. Практически это совпало с 1850-ми, с изобретением фотографии. Писать живое отпала необходимость, поскольку дагерротип – «живее всех живых».

Римма и Валерий Герловины. «Птица», 1989г. Иллюстрация из альбома «Moscow Conceptualism in Context»
Римма и Валерий Герловины. «Птица», 1989г. Иллюстрация из альбома «Moscow Conceptualism in Context»

От впечатления, то есть от «впавшего в импрессию» художника, через вполне конкретное количество «измов», манифестов Маринетти и Бретона, взгляд творца застывает на самом объекте, эти впечатления вызвавшем. Если объкт возбуждает сопереживание, активирует творческий процесс, то почему бы не назвать его произведением искусства. Собственно, все, на что упадет взгляд художника – на писсуар (в «Фонтане» Дюшана, 1917 год), или чучело курицы (в инсталляции «Одалиска» Раушенберга, 1955-58 годы) – достойно быть выставленным в галерее или музее, а затем уже, по факту, быть объявленным шедевром.

Совершенно понятно, что следующий шаг предстояло сделать от объекта к субъкту. Перформанс, хэппенинг, акция переносят акцент, все внимание на самого художника. Интересно, как здесь пересекаются русский и английский семантические ряды. «Артист» по-русски означает «актер», в то время, как «артист» (artist) с ударением на первый слог – «художник». С середины 1950-х Художник становится все больше Актером (actor), самостоятельным произведением искусства в пределах обживаемого им художественного пространства. И уже на все сто - самостоятельным в жанре body art. 

В фотографиях Герловиных художники, их тела и позы, волосы и пальцы, надписи на фотографиях и рисунки на коже являются непременными атрибутами того, что в целом называется концептуальным произведением. Участники группы «Медгерменевтика» присутствуют во многих своих работах, а известный саксофонист Сергей Летов с середины 1980-х – не только музыкальный бэкграунд «Коллективных действий», но и художественный объект внутри действий коллектива. 

Артефакты Франциско Инфанте преображают, видоизменяют натуру, а фрагментарное движение в работах Чуйкова от общего к частному, по типу программы Windows, объект разрушают, выявляя фактуру и масштаб последнего локального элемента – элементарной частицы картины, перед распадом его/ее на атомы.

Иван Чуйков. Панорама III, 1976г. Иллюстрация из альбома «Moscow Conceptualism in Context»
Иван Чуйков. Панорама III, 1976г. Иллюстрация из альбома «Moscow Conceptualism in Context»

Московские художники Валерий и Наташа Черкашины реанимируют сталинскую мифологему тоталитарного величественного антуража Московского метрополитена в уникальном проекте «Метрополитен музей Черкашиных», а перформансисты Наташа Абалакова и Анатолий Жигалов в рамках акций ТОТАРТа раскрашивают в субботник скамейки в собственном дворе в золотистый празднично-демонстративный цвет. Кстати, чудом сохранилась в 16-ти миллиметровой пленке одна из их акций: шесть минут кругового коллективного движения, под музыку, при участии музыканта Сергея Летова («... as so on…», 1985 год). Хотя я присутствую в этом ролике, что это было – не помню, хоть убейте.

В своей статье искусствовед Марек Бартелик (Marek Bartelik) отмечает, что «русские писатели ХХ века, от Андрея Белого и Михаила Булгакова до Юрия Трифонова, Дмитрия Пригова и Владимира Войновича способствовали созданию мифа о российской столице, на сцене которой вершится «человеческая комедия» вкупе с ежедневной пошлостью самых невероятных типов и тем, которые московские концептуалисты изучили вполне». В этом смысле, концептуализм как бы подытоживает и то, о чем свидетельствовала русская литература на протяжение последних ста лет, и следует собственным курсом, пройдя между известными «западничеством» и «деревенщиками» с большой для себя пользой. Тот же Бартелик цитирует Андрея Монастырского: «Они (на Западе – Г.К.) ничего не понимают... представляя, что советский концептуализм является провинциальной иммитацией с неких Западных копий».

Книга «Moscow Conceptualism in Context» не даст вам однозначного ответа ни на эту сентенцию Монастырского, ни на многие, возникающие по ходу чтения вопросы. Скорее, она введет вас в тему, чей возраст – последние 40-50 лет. И чьи достижения все еще не являются окончательными, вызывая споры и мнения, диаметрально противоположные. В этом и ценность настоящего издания: поделиться полярными взглядами с читателем, кому небезразличен современный мир и вникающее в его суть искусство. 

Вникающее ежечасно и повсеместно. Из последних концептуальных впечатлений: глобальный проект Дмитрия Врубеля, о котором художник рассказал мне во время нашей встречи в Берлине прошедшим летом; и там же летом встреча с Евгением Дыбским – его постмодернистская и концептуальная серия работ, посвященных гению Проторенессанса Джотто. И Врубель, и Дыбский – московские художники, проживающие ныне в Германии. Никогда в общепринятый список московских концептуалистов не входили, но в последние годы явно к этому течению тяготеющие. Кстати, концептуализм, что называется, на марше: никогда не имевший к концептуализму никакого отношения поэт-метареалист, покойный Алеша Парщиков, темой своей диссертации в середине 1990-х в университете Беркли выбрал творчество поэта-концептуалиста Дмитрия Александровича Пригова.

Если первым концептуалистом можно, очевидно, считать древнего грека, приковавшего цепью две скалы, что следует назвать актом исключительной концептуальной дерзости, то имя последнего концептуалиста неизвестно. Авторы «Moscow Conceptualism in Context» сегодня продуктивно работают, у них есть последователи, и дело это все еще живое. Тем более, при нынешней современной России, к которой Путин пристал, как банный лист; и современных США, с концептуальными акциями, вроде «Захвати Уолл-Стрит», которые легко из сферы художественной акции перерастают в кровавое побоище всех со всеми. 

Столько рабочего материала для концептуалистов и в нынешнем веке, что как культурная, историческая, летописная ценность, так и актуальность «Moscow Conceptualism in Context» для меня без вопросов. 

© RUNYweb.com

Просмотров: 8818

Вставить в блог

Оценить материал

Отправить другу



Добавить комментарий

Введите символы, изображенные на картинке в поле слева.
 

0 комментариев

И Н Т Е Р В Ь Ю

НАЙТИ ДОКТОРА

Новостная лента

Все новости