Суббота, 20 Июля 2019

Оценить материал


Вставить в блог

Bookmark and Share

Игорь Сид: «Наивный антрополог», или В поисках точек сборки

29 Августа, 2014, Беседовал Геннадий Кацов

Игорь Сид — русский поэт, писатель, журналист, путешественник, организатор международных культурных проектов.

Игорь Сид. Фото Геворга Гиланца

Игорь Сид (1963, Крым) – поэт, эссеист, куратор, исследователь. 

Основатель Боспорского форума в Крыму и Крымского клуба в Москве, организатор первого российско-украинского фестиваля искусств «Южный акцент», первого афро-украинского фестиваля "Ангола–Украина", Зантариевских научных чтений в Абхазии, международных конференций по геопоэтике, авторской антропологии и др. Член Русского ПЕН-Клуба.

Axis aestheticus mundi tauricam transit 
(«Эстетическая ось мира пересекает Крым»)

Игорь, мы знакомы почти два десятка лет. В единственный мой приезд в Москву за последние четверть века, в марте 1997 года, одно из выступлений прошло в твоём Крымском геопоэтическом клубе, что базировался тогда в арт-центре «Феникс» на Кутузовском. В том же году мы оба были опубликованы в энциклопедическом издании «Самиздат века». Иными словами, не будем вводить читателя в заблуждение, и перейдём сразу на «ты». 

Несколько слов об уже упомянутом мною Крымском геопоэтическом клубе. Поскольку ты человек глобальных интересов – как эссеист и антрополог, как куратор международных культурных и исследовательских проектов, – то нельзя ли провести здесь аналогию с Римским клубом, который одной из главных своих задач изначально считал привлечение внимания мировой общественности к планетарным проблемам? Кстати, Крым сегодня – проблема глобальная. 
Ты прав, рифма в названии неспроста. От этой переклички мы отталкивались изначально. Крымский клуб рассматривался как живая пародия на Римский, как его игрушечная, но действующая модель, трикстерная версия. 

Нас тоже волнуют проблемы глобальные, и апокалиптические в том числе. Но волнуемся мы без излишней серьёзности. Лучшие решения – не лобовые и не очевидные. Они, конечно, часто выглядят «игровыми». 

Мы, как мантру, повторяли латинский афоризм – «Axis aestheticus mundi Tauricam transit» («Эстетическая ось мира проходит через Крым»). Все вкладывались творческими идеями. Самой утопической сегодня выглядит концепция «превращения Крыма в мировой культурный полигон». Василий Павлович Аксёнов внёс термин попроще и более реалистичный: плейграунд («игровая площадка») – имеется в виду, для поэтов и художников отовсюду. И в определённой степени, согласись, полуостров уже давно выполнял эту роль. 

Великолепие ландшафтов, богатство полиэтнической истории Крыма и сам факт «окружённости с трёх сторон водой» – концентрация предельно интересного в компактном пространстве. Как сцена экспериментального театра... 

Глобальность темы Крыма, о которой ты говоришь – уже в том, что его нелегитимное, с точки зрения международного права, возвращение в состав России многими было воспринято как реальный шаг к Третьей Мировой. Однако это не только casus belli, а вообще эпохальный исторический case в самых разных планах. Остро поставленный вопрос. Кому-то он кажется «окончательно решённым», кто-то отстаивает другие, по-другому односторонние ответы. Но для Крыма не всегда подходят схемы и решения, работающие в других случаях. 

Мы видим сейчас, как Украина готова сражаться и сражается за свои восточные территории. Однако вокруг Крыма изначально сохраняется тишина. Этот факт можно объяснять по-разному – я уже достаточно писал об этом. Но этот факт даёт надежду на мирное решение проблемы. Либо Крым вернётся к Украине, – что кажется мне маловероятным, учитывая преобладающие настроения на полуострове, – либо ситуация легитимизируется, перейдёт в статус де-юре, путём каких-то взаимовыгодных российско-украинских соглашений. Шансы на это есть. 

Игорь Сид и Васлилий Аксенов. Керчь, руины Мирмекия, июль 1994 года. Фото Андрея Канищева
Игорь Сид и Василий Аксенов на Боспорском форуме. Керчь, руины Мирмекия, июль 1994 года. Фото Андрея Канищева

К теме Крыма мы еще вернемся... Я понимаю, что никакое интервью не выдержит по формату полного ответа на столь всеобъемлющий вопрос, поэтому прошу по возможности вкратце рассказать о своих главных, наиболее интересных для тебя темах. Самое «горячее», насколько я понимаю, это новая антропология в разных её изломах: зоософия, геопоэтика, поэтократия, кентавристика...
 «Новая антропология» (предпочитаю всё же писать термин в кавычках) – это не альтернатива антропологии классической. Она должна её не заменить, а вобрать, интегрировать с другим знанием, которое антропологией до сих пор не считалось. Речь о тех трансдисциплинарных или пограничных смысловых зонах, которые волнуют сейчас своей смутно проступающей актуальностью.

Они всё чаще как-то связаны с элементами мифологического, архаичного сознания. В том числе – с тем, что называется «магическое мышление». 

Почему всё-таки «новая»? В чём новизна? 
Термин «новая антропология» – достаточно старый. Философ Сергей Хоружий, например, употребляет его минимум лет пятнадцать. Говорилось об «антропологическом кризисе», предлагались разные пути и механизмы его решения, например антропотехника – «философский ответ на вызов тоталитарных идеологий». Классическое знание о человеке сбоит, пробуксовывает, особенно когда встают вопросы выживания человечества как вида. Научного знания, несмотря на все масштабы его архива, оказывается для их решения недостаточно. 

Новая антропология требует новых «точек сборки». Таковы названные тобой зоософия, геопоэтика и т.д. Это неконвенциональные, смещённые ракурсы взгляда на реальность, из неких «промежуточных» точек – взамен давно фиксированных: классических зоологии, философии, поэтики, геополитики. Ведь смена угла зрения позволяет разглядеть то, что не видно с привычных позиций. 

Однако «новую антропологию» можно пытаться строить и на принципах, кажущихся совсем ненаучными. Не в последнюю очередь – на принципах и приёмах художественных. Например, на метафорах. 

Почти по Борхесу, мол, всемирная история, возможно, это лишь несколько метафор.
Где-то так. Скажем, нет никаких рациональных объяснений тому, почему Никита Хрущёв отринул тоталитаризм, выступив с осуждением, по сути, и самого себя прежнего тоже. В конечном счёте, спасая мир – от предельной конфронтации и возможной ядерной войны. Конечно, его решениям способствовал фактор частичной эмансипации народа после победы в мировой войне. К тому же, миллионы соотечественников, ненадолго заглянув в Европу, успели слегка вдохнуть воздуха личностной свободы. Однако, вся энтропийная логика советского общества была направлена на сохранение и усугубление статус-кво. И всё же над Хрущёвым, сталинским клевретом в течении десятилетий, в какой-то момент возобладало элементарное нравственное чувство. Оно потом «отпустило», и волюнтаризм оказался ослабленным рецидивом того же тоталитаризма, но дело было сделано… 

Духовный этот рывок идеально точно описывается, например, картинкой с Мюнхгаузеном, вынимающим себя из болота за косичку. Ноль научности, и всё против законов логики! Однако – абсолютно достоверно. 

Здесь уже и символ, и аллегория в одном. Редкий случай, сказочный и метафорический.
Заметь: есть ведь вполне «научный» вариант этого сюжета – сказка про двух лягушек, упавших в горшок со сметаной. Переставшая бить лапками, как известно, погибла, а та, что продолжала бороться – взбила масло, на которое и оперлась в итоге. Законы физики: при правильном воздействии на среду она уплотняется и становится опорой. 

Мюнхгаузен тоже сумел нечто уплотнить, чтобы на это опереться. Но это «нечто» – не снаружи, а внутри него. Не физическая среда, а его собственный дух. «Уплотнение метафизической среды», скажем так. 

Назовём этот сюжет «эффектом Мюнхгаузена».

И это доподлинная история о Homo sapiens – самосозидающей, аутопоэзной, учёным языком говоря, системе. Зримая метафора, картинка с бароном в болоте как описание и даже объяснение загадочного поворота советской истории (а также, вероятно, и множества других загадок) – возможно, будущий хрестоматийный пример новой антропологии. 

Поэтому в случаях, когда научная логика (в дискурсе которой я формировался с ранних лет) говорит мне, что всё будет плохо – интуиция обычно возражает: ещё не вечер! 

И мне кажется, что, например, у России со временем всё будет хорошо. Я оптимист, пускай это выглядит ненаучно. 

Игорь Сид, доклад в Ереванском лингвистическом университете. Анализ мифологемы Двуглавого орла с точки зрения зоософии. Фото Роберта Асатряна
Игорь Сид, доклад в Ереванском лингвистическом университете. Анализ мифологемы Двуглавого орла с точки зрения зоософии. Фото Роберта Асатряна

Кстати, любимый анекдот про оптимиста: даже на кладбище вместо крестов он видит плюсы. И всё-таки, визуальный образ с бароном взят из прошлого, из культурного архива. Что же здесь «нового»? 
Мы понимаем, конечно, что ничто не ново под Луной, всё старое когда-то было новым и т.д. Мне нравится, что старейший парижский мост называется Новым. И скифская столица в Тавриде называлась Неаполь, то есть «Новгород», и даже имя Наполеона – тоже от «Нового города». Особенно меня греет понятие эры Кайнозоя («Новой жизни») в палеонтологии. С точки зрения биологов, Новое пришло 70 миллионов лет назад, – и всё не устаревает.

Поэтому новая антропология для меня – это «хорошо забытая антропология». Мы очевидно что-то упустили в развитии знания о человеке, отбрасывая какие-то элементы якобы за ненадобностью, а на самом деле – из-за зашоренности сознания иллюзиями о «поступательном развитии знания» и «необратимости инноваций». Было отброшено что-то фундаментальное, элементарно необходимое. Новая антропология, возможно, и будет отчасти просто элементарной антропологией. 

С юности меня особенно волновал один пассаж в «Деяниях Апостолов»: «Афиняне же все и живущие у них иностранцы ни в чем охотнее не проводили время, как в том, чтобы говорить или слушать что-нибудь новое» (Деян. 17:21). Хотя речь идёт о готовности услышать и христианское учение тоже, Лука говорит об этом как бы с осуждением. Но меня зацепило. Я понимал, что хотя с точки зрения «многая печали» греки, возможно, поступали так совершенно зря, тем не менее весь последующий прогресс европейской цивилизации был разогрет именно их неофилией, любовью к новизне. 

Дальше там Павел, проходя по Афинам, среди жертвенников языческим богам видит алтарь с надписью «Неведомому Богу». По сюжету, в эту рамку идеально подставлялось христианское божество. Но постепенно, через много лет, я стал подозревать, что Бог, по большому счёту, так и остался неведомым. И что я, следовательно – агностик. 

Агностик-оптимист, который верит не в невозможность конечного приближения к истине, а в возможность бесконечного приближения к ней. 

Ты – академический человек? 
Скорее, всё-таки нет. Хотя на развитие моего способа мышления оказал большое влияние отец, серьёзный учёный-физик, и сам я много лет проработал в исследовательском институте. Однако когда в 90-х ушёл из науки – уверен был, что навсегда, и занимался в основном литературой и кураторством. Теперь же академическая жизнь понемногу втягивает меня сама.

В том числе и преподавательская деятельность. Этой весной давний компаньон по проектам Татьяна Бонч-Осмоловская предложила нам с поэтом и писателем Игорем Лёвшиным разработать «на троих» экспериментальный курс лекций по современной поэзии для Российского нового университета. Получилось и академично, и довольно весело. 

Ещё уточнение. Почему именно антропология?
По образованию и первому роду деятельности я биолог, в гуманитария превращаться стал позже. Биология – фундамент и один из важнейших аспектов классических антропологических исследований, но от этого фундамента можно отстраивать и «точки сборки» для антропологии новой. Я имею в виду, например, зоософию – понимание животного начала в человеке не как субстрата для его социального и духовного начал, а как субстанции для одного из существеннейших языков символического мышления. Образы живых существ, реальных или фантастических – одни из самых ёмких для передачи информации о сугубо человеческом. «АЙ, ЛИСА!..» – произносит тётушка в телерекламе, и нам уже не нужны пояснения, какие качества собеседницы она имеет в виду. 

Многие животные образы – это прямые и точные срезы человеческих свойств. В этом смысле животное – это одна из возможных проекций человека, его уплощённая, упрощённая определённым образом сущность. Но и наоборот, в человеке воплощено всё многообразие животных образов. Поверяя гармонию алгеброй, можно сказать, что человек – это интеграл фауны Земли. 

Всё это связано ещё и с наслоениями пластов мистериальной традиции, о присутствии которых в современной цивилизации пишет культуролог Екатерина Дайс. Как я уже сказал, «новая антропология» круто замешана на магическом мышлении, на уверенности человека в возможности невидимого, непрямого воздействия на реальность. А если человек во что-то верит достаточно сильно, это «что-то» может начать реально происходить...

Однако твой вопрос можно понимать и буквально: «Как тебя угораздило стать антропологом?» Несколько лет назад диалог с одним очень проницательным человеком заставил меня искать общий знаменатель в моих разнородных жизненных экспериментах. Собеседник – это был деятель ООН Александр Горелик – призвал к ответу: куда ведёт в итоге эта зигзагообразная культурологическая деятельность? Геопоэтика, зоософия, теперь вот – теория путешествий... И мне пришлось апеллировать к зыбкому понятию «новой антропологии», чтобы что-то объяснить – прежде всего самому себе. 

Однако вторую конференцию по геопоэтике я проводил вскоре по-прежнему вне каких-либо научных институций. Ведь геопоэтика – это не только научное понятие, это вообще любая работа с географическими образами, в том числе и чисто художественная. Параллельно пытался теоретизировать о феномене путешествия – как о «захвате территории», как «микромодели человеческой жизни» и т.д. И вот два года назад меня пригласил к партнёрству институт «Русская антропологическая школа» – мы провели в РГГУ первую конференцию по антропологии путешествия. Прошлой весной уже с Международным университетом делал конференцию по авторской антропологии («Поэтический фактор в культуре: синкретические тенденции и инновации»). Здесь ещё раз скажу спасибо за поддержку Геннадию Бурбулису. 

Игорь Сид. Фото: Eka Dais.
Фото: Eka Dais.

Складывается несколько странная, конечно, роль «антрополога поневоле», безнадёжно трансдисциплинарного неофита. Сплошь и рядом не хватает эрудиции, приходится привлекать к диалогу специалистов по самым разным темам. Здесь ключевое правило – не бояться задавать вопросы, кажущиеся на первый взгляд наивными. Так что предпочёл бы определять себя именно как «наивного антрополога». 

И я ощущаю деятельность такого рода, попытку нащупывания, иногда практически вслепую, точек сборки между отдалёнными сферами знания – всё более необходимой и актуальной. В этом амплуа и делал в последний год доклады в МГИМО, в Высшей школе экономики, в Университете Гумбольдта в Берлине. 

Каковы могут быть, по-твоему, объяснения нынешнего мирового политического кризиса с точки зрения «новой антропологии»?
Если придерживаться «метафорического» подхода, то можно вернуться, например и в первую очередь, к христианской оптике. Что мы наблюдаем в последние годы, и особенно месяцы? Огромное количество людей в мире всё увереннее готовы признать, что их оппоненты или противники – ниже их по уровню развития. «Укропы», «ватники» – в общем, разновидности «орков»... А если ниже, то следовательно, можно их прессовать, унижать, не учитывать их мнение при решении вопросов, затрагивающих общую с ними территорию или поле политических интересов; в пределе – и убивать. Глобальный триумф гордыни. Смертный грех снова рулит, как перед мировыми войнами. 

В чём первопричина? На пространстве российско-украинского конфликта (который является по сути региональным срезом конфликта мирового) главным инструментом и даже генератором этого мировоззренческого искажения многим представляется медиапропаганда. Я же уверен, что пропаганда в СМИ, по обе стороны – это лишь внешняя поддержка каких-то внутренних процессов, которые происходят с самими людьми. Оформление и, возможно, многократное усиление этих процессов, но не их причина. А причина – это, как уже не раз было озвучено в истории, приход на Землю Антихриста.

Ты это серьёзно? Какого Антихриста: у Ларса фон Триера, или описанного в христианской эсхатологии противника Христа, выдающего себя за Мессию?
Ты ведь спросил про «новую антропологию». И вот ответ sub specie «хорошо забытой старой антропологии». Однако моя формулировка, даже если она верна – всё-таки, прежде всего метафора. Ведь речь идёт, по сути, о некоем глобальном и повсеместном вызове духовному началу в человеке. Этот вызов можно объяснять заодно кознями пришельцев, и политтехнологиями Госдепа или Кремля, и естественными космическими излучениями – чем угодно! Но природа феномена и не столь важна. Важно то, что подвергаются эрозии, выражаясь языком основателя Римского клуба Аурелио Печчеи, человеческие качества. Этическое чувство, способность к эмпатии, к духовному резонансу. Что-то целенаправленно разъединяет людей. И какова бы ни была тому причина – физическая или метафизическая, – дальше человек делает выбор уже сам. Поддаваться или не поддаваться.

Отключение эмпатии прямо связано с феноменом объективации – восприятия Другого как объекта, исключение возможности диалога с ним. Человек, часто неосознанно, отказывает другому в равенстве, вообще в праве тоже считаться человеком.

Как раз современная философия этот тезис заменяет, к примеру, лакановским “желание человека – это всегда желание другого”.
Это, всего лишь, один из взглядов на общую проблему. Бессилие классической антропологии перед лицом мировых катастроф, прежде всего гуманитарных (а ведь antrhropos и humanus суть одно и то же: человек, человеческий...), иногда кажется мне связанным с каким-то дефектом самого понятия о гуманизме. Поэтому антропология, я полагаю, должна усиленно изучать в человеке именно нечеловеческое. В обстановке растущего всемирного конфликта, центральной для «новой антропологии» художественной книгой мне видится «Повелитель мух» Голдинга. Многие загадки объясняются именно этим свиным рылом, проглядывающим из человеческого лица... И дело не только в зоософии. 

Ещё одной особенностью «новой антропологии» будет, мне кажется, смещение акцентов на другие свойства объекта изучения, сдвиг в иерархии степеней важности его свойств. Например, я не исключаю, что в социологии, и даже в конфликтологии со временем в центр внимания попадёт представление о поляризуемости человеческих сообществ. Тяготение к поляризации я наблюдаю ныне сильнее, чем когда-либо: либо раньше был слеп, либо сейчас что-то её активизировало. 

Козни Антихриста или инопланетян, невротизм ситуации повышенной неопределённости («время перемен»)? 
Возможно. Поляризация общества, как путь к войне всех со всеми – самое опасное явление из того, что сейчас имеет место. И при этом плохо осознаваемое. Часто невозможно заранее сказать, по какую сторону баррикады окажется тот или иной человек: прибивается к лагерю противоположному по отношению к тому, чего от него ожидали те, кто его хорошо знал. 

Недавно пожилая знакомая, милейшая дама, откомментировала чей-то пост в Фейсбуке про сражения на востоке Украины: «Фашисты! Недочеловеки!» Забавно не то, что обвиняя кого-то в фашизме, она сама воспользовалась лексикой нацистов – по сути своей, расистской. Это печально. Забавно же то, что я не смог определить, какую именно из сторон она обвинила. (А спросить постеснялся.) 

Поразительно, кстати, слышать одинаковую бранную лексику с обеих сторон политического конфликта. Упомянутым сказочным термином «орки», например, охотно пользуются в отношении своих оппонентов мои знакомые интеллектуалы – и считающие себя либералами, и имперцы. Я люблю и тех, и других, вообще достойные люди есть по обе стороны баррикады. Но смешно и грустно видеть, насколько мало, на самом деле, иногда отличаются их ценности и установки. И насколько всё это, как правило, далеко от моих идеалистических представлений о Европе…

Относя «недочеловеков» к расистской лексике, я имею в виду, что употребление таких понятий поднимает автора высказывания (в его глазах) на более высокую ступень духовной эволюции, о чём я уже говорил. А это исключает возможность диалога и, соответственно, разрешения конфликта. Ведь не только унизительно, но и бессмысленно идти на компромисс с тем, кто заведомо примитивнее тебя. 

Игорь Сид. Фото Роберта Асатряна
Фото Роберта Асатряна

На мой взгляд, ужас нынешней ситуации еще и в том, что эта тема, учитывая накал пропаганды и оголтелость информационной войны, ссорит людей на долгие годы. Ссорятся родственники, распадаются семьи, разрываются дружеские связи. Обстановка, в которой существует сегодня потребитель новостной информации, делает людей непримиримыми по отношению друг к другу.
Поэтому-то ценность, имеющая отношение к цивилизованному решению конфликтов – действие под названием «убедить» – становится неактуальным. А на первый план выходит действие «победить». Мне кажется, именно это подразумевал Максимилиан Александрович Волошин в стихотворении "Гражданская война" (там, где знаменитые строки «А я один стою меж них/ В ревущем пламени и дыме».)

Недавно пришлось поучаствовать в нервной дискуссии в Фейсбуке, связанной с именем ценимого многими писателя, чья позиция по поводу Крыма была осуждена многими его друзьями. Известный критик, тоже многими, включая меня, ценимый, обрушился на него с заочными (тот не пользуется ФБ и вообще интернетом) обвинениями в низком человеческом качестве: он был свидетелем, как писатель бросил с балкона окурок! Пафос дискуссии сосредоточился вокруг обезоруживающей идеи: если ты не очень качествен как человек (ну, мусоришь вокруг себя), то и претензии твои к власти – фикция и фигня. Такая вот «элементарная антропология»...

Эти явления, кстати, видятся мне связанными с неожиданно негативным влиянием одной из идей горячо любимых мною писателей, Аркадия и Бориса Стругацких. Проза братьев весьма философична, и они заслуженно считаются авторами антитоталитарными. Однако есть у них известное высказывание (в трилогии о Максиме Каммерере), которое кажется мне тоталитарным и ксенофобским. «Существуют на свете носители разума, которые гораздо, значительно хуже тебя, каким бы ты ни был». 

Подразумеваются отдельные случаи немотивированной агрессивности инопланетян, или просто поведение, не регулируемое человеческой этикой. Однако, если вдуматься, с какой стати их этика должна быть человеческой, тем более, если это не гуманоиды? Тем не менее, подобное несовпадение резервирует для землянина священное право уничтожать неформатного оппонента... А уж вне конкретного текста, этот постулат закладывает у читателя расистское, в сущности, представление о будущих новых контактах – и вообще, о любом Другом. 

В современном обществе такое представление широко распространено, даже среди рафинированных интеллектуалов. Причём – любой политической ориентации. 

Кстати, эта архаизация общества, «новое средневековье», возможно, даёт нам повод перечитать новыми глазами труды Жака Ле Гоффа. Средневековое сознание – внезапно – не объект изучения, а субъект повседневного влияния.

Однако, мы ведь оптимисты. Согласись, не всё потеряно, и мы кое-что пытаемся делать, чтобы, так сказать, спасти современность.
Да, здесь, пожалуй, стоит сознаться (в жанре "рояля в кустах"), что мы с тобой не просто возобновили контакт, а уже начали проект, нацеленный на поиск взаимопонимания сторон, спорящих вокруг Крыма. И то, что ты тоже крымчанин, евпаториец – вполне символично. 

Речь о существенном пополнении архива «крымского текста». Это понятие, введённое культурологом Александром Люсым, отражает важность крымского локуса для русской культуры. Крым был для России как бы «ещё одним окном в Европу», но не в современную, а в классическую – античную и средневековую. Что, однако, ещё не аргумент в пользу политико-административного владения Крымом: Россия и без этого является для Крыма культурной метрополией. Вопрос лишь в том, чтобы он имел возможность нормально развиваться (было ли так в рамках постсоветской Украины — вопрос к крымчанам), и при этом не был оторван от всего остального мира, что сейчас реально произошло.

Совокупный корпус текстов о полуострове растёт уже третье столетие. Сейчас в числе наращивающих этот корпус неизбежно есть авторы с противоположными, зачастую непримиримыми взглядами. Единственное, что их объединяет – это любовь к Крыму. Мы хотим об этом напомнить, и поставить это во главу угла.

Антология современной поэзии о Крыме – таковых выходило немало, ещё с советских времён. Но здесь концепция особенная. Это книга – миротворческий манифест. В ней представлены крымские тексты русских поэтов, часть которых известна своей однозначной «позицией по Крыму» – той или другой. Но стихов на саму эту злободневную тему в сборнике нет. Никакой публицистики, стихи только о самом Крыме. Геопоэтика без геополитики. 

В дни раздора и войны, думаю, это единственно правильная концепция. Лира вместо меча – как бы это ни казалось утопическим или эскапическим. 

Кстати, насколько проблемы, которые мы поднимаем в нашей сегодняшней беседе, и которые интересуют тебя, как эссеиста и философа, отражены в твоем собственном поэтическом творчестве? 
Пересечения могут быть, но думаю, лишь частичные. Если речь о политике, то на эти темы я могу писать разве что эссе, не стихи. 

А тема полуострова зазвучала для меня едва ли не впервые в 2008 году. Я почти на год уехал на родину в Крым из Москвы. До этого лет десять стихов почти не писал, а тут к осени появились первые поэмы из большого цикла «Коварные крымцы». Это такая безнадёжная попытка возведения современного эпоса, храма на песке. Эпос этот строится, конечно, во многом на местной мифологии, однако все мои персонажи – реальные герои крымской жизни последних тридцати лет. Некоторые из них давно умерли, но это не имеет значения. Я чувствую, что должен писать о них. 

Ты как-то обмолвился, что тебя волнует – в литературном контексте и не только – диалог с трансцендентным, со смертью, поскольку ты, в какой-то степени, занимаешься «мёртвыми»: такими авторами как Даур Зантария, Михаил Лаптев, Евгений Сабуров... Кто они – постоянные собеседники и партнёры. Партнеры в чём? О чём беседы? 
Не думаю, что я в этом оригинален. Все находятся в постоянном диалоге с ушедшими близкими, просто не все признаются. 

Однако есть особенная ситуация – когда автор уходит на взлёте. Автор, от которого ещё многого ждали. Напряжение этих ожиданий остаётся – пока живы те, кто его знал и любил, особенно если это его коллеги-профессионалы. Оставив миру сделанное, он уходит вместе с тем, что сделать не успел. Но мы – путём экстраполяции, или как-то иначе? – можем ощущать, и даже понимать, каких именно новых открытий, высказываний, идей лишились. В этом «фоновом» силовом поле возможны очень интересные вещи. 

Делами поэта Михаила Лаптева (1960-1994) занимается в основном прозаик и критик Андрей Урицкий. Он был его близким другом и является хранителем его огромного архива. Андрей создал ЖЖ памяти Лаптева, оцифровал за многие годы все его тексты. Это настоящий подвиг: Миша писал очень много, часто по нескольку стихотворений в день. Невероятный поэт, чьё наследие постепенно приходит к читателю. Лаптев, помимо прочего – это пока что малоизвестный, но потенциально гигантский источник гениальных цитат. Снова стали выходить его книги (первый сборник выпустил Руслан Элинин, за полгода до его смерти). Большой том ожидается в издательстве «Арт Хаус медиа», составитель Урицкий. Мне тоже удалось кое-что сделать для Миши – к сожалению, уже после его смерти. Однако, думаю, он мною не очень доволен. 

Заповедник Цинги де Бемараха. Фото Дмитрия Думина
 

Сущность тех из ушедших, кто сумел создать нечто новое, отчасти сводится, наверное, к этому созданному. Так что сказанное можно, пусть коряво, переформулировать так: наследие Михаила Лаптева мною не очень довольно… Я мог бы потрудиться для Миши гораздо больше. Тем не менее, диалог с ним продолжается непрерывно, проявляясь, например, в виде эпиграфов и цитат из него в моих текстах. Наши взгляды не во всём совпадали, и споры с ним по-прежнему для меня актуальны. 

Прозаик, эссеист, поэт Даур Зантария – яркий пример автора, ушедшего слишком рано. Для абхазов 48 лет – это молодость. Андрей Битов, когда-то писавший о нём и до сих пор посвящающий ему свои тексты, говорил, что его исторические повести «сулили мировую мощь». 

Даур был старше меня на десять лет, но теперь уже я старше его на три года. Мы были знакомы с 80-х, но сдружились лишь в его последние годы, и я живу с сознанием, что сделал для него очень мало. 

Есть и авторы, про которых знаю, что не помог им ничем. 

Году в 1996 в Крымском клубе стал появляться русский верлибрист из Эстонии Арво Метс. Подарил мне свою книжку. Я задумал сделать его авторский вечер, но не торопился с этим, было много других замыслов. И через год узнал, что Арво умер. Cольных его выступлений в последние годы не было. Если бы я отнёсся всерьёз к своей задаче, встреча со слушателями – кто знает? – могла бы немного добавить поэту жизненных сил. Но я протормозил, и это ужасно. 

Помочь вовремя – это императив уже потому, что я по себе знаю, как много это может дать. 

Был у меня такой жизненный урок. В 1993 году, когда приближался намеченный на август первый Боспорский форум, мэрия Керчи вдруг попросила у меня прощения: «Виток инфляции съел все ресурсы на культуру, финансирования не будет...» Я уехал в Москву и пол-лета искал ресурсы там. Среди прочих, зашёл к известному арт-куратору Бажанову, он курировал в российском Минкульте тему современного искусства. Леонид Александрович развёл руками: «Мне нравится ваш проект, но надо было прийти с ним за год, целевой бюджет давно распределён!» 

Я вернулся в Крым, получив обещания помощи от каких-то коммерческих фирм. Фирмы вскоре от обещаний отказались, я, понятное дело, был в стрессе. И вдруг телеграмма от арт-критика Михаила Боде: «Сид, звони Бажанову, он нашёл деньги». Оказалось, что какой-то арт-проект слетел, и освободилась некоторая сумма – небольшая, но по тем временам достаточная для проведения мероприятия на полтора десятка авторов. Причём сам Бажанов был сильно занят, и на Боспорский форум приехать никак не мог. И вот больше двадцати лет я знаю, что помогать нужно особенно там, где у тебя нет никаких интересов. И что бескорыстие – это самая долговечная вещь. 

Но вернусь к теме ушедших... Особая история у меня с поэтами Евгением Сабуровым (1946-2009) и Рафаэлем Левчиным (1946-2013). Очень важной общей темой, помимо прочего, у нас был Крым: Сабуров уроженец Ялты, мы с Рафаэлем – Джанкоя. 

Кстати, и Сабуров, и Левчин войдут в наш крымский сборник.
Это были очень разные люди и авторы, но оба ярко мыслили, помимо прочего, в «проектном» измерении. И были это личности довольно необычные и загадочные. Я был счастлив вести с ними диалог, и даже в какой-то степени общие дела при жизни. 

Если говорить о Крыме, то прошлой весной ушли два человека, крайне важные для судьбы моей малой родины. Андрей Широков – один из инициаторов борьбы против атомной станции в Восточном Крыму в конце 80-х. Человек частный, он терпеть не мог общественную деятельность, но заставлял себя делать это: «Не хочу, чтобы мои дети жили при крымском Чернобыле...» Последние годы он занимался немецким цементным комбинатом, который стали строить под Керчью в обход общественного обсуждения и любых экспертиз... 

Борис Бабич – создатель и бессменный председатель Греческого общества Крыма, гениальный краевед и рассказчик. Потеряв работу в Керчи, он переехал в Москву, работал на заводе. Я уговаривал его поскорее записать потрясающие истории о крымчанах, которыми он был полон. Но – инфаркт, потом инсульт... С его уходом мы все лишились уникального архива памяти: собственно, огромнейшего пласта современной крымской истории. 

Вспоминая об Андрее и Борисе, я думаю о том, что, будь они живы, один из них сейчас высказывался бы аргументированно «за Россию», другой – возможно, наоборот; но так ли это важно? 

Об ушедших всегда хочется говорить дольше – особенно, когда о них забывают, или помнят недостаточно. Здесь есть одна существенная проблема, которую Битов сформулировал когда-то как «закон тусовки»: «для тусовки существуют только те, кто на неё пришёл». 

Два года назад одно уважаемое мною интеллектуальное медиа обратилось ко мне как эксперту в рамках рейтинга современных русских поэтов. И я был поражён условием опроса: оценивать можно было только живых авторов. Я написал организаторам, задав им несколько человеческих, скажем так, вопросов. Говорил, в частности, о том, что мёртвый автор влияет на живых не меньше, чем ещё живой… Вряд ли дело было в моём письме, но публикация итогов рейтинга стала откладываться всё дальше, и вообще не состоялась. 

В этом году такой же принцип (по сути: «кто умер, тот не существует») подразумевал в своём опросе и крупный украинский литературный журнал. В общем, «мёртвые славы не имут». И тут я вспомнил, что существующая второе столетие Нобелевская премия по литературе тоже ставит это удивительное условие: чтобы автору победить в конкурсе, ему нужно не только хорошо писать, но и БЫТЬ ЕЩЁ ЖИВЫМ! 

Игорь Сид. Заповедник Цинги де Бемараха. Фото Дмитрия Думина
Заповедник Цинги де Бемараха. Западный Мадагаскар. Фото Владимира Думина

Расскажи о твоих переводческих работах? 
Переводами занимаюсь нечасто, и в этой области не ощущаю особых амбиций. Хотя отдельными результатами горжусь задним числом. В разное время переводил с украинского, с английского и совсем чуть – с африканского языка йоруба. 

Переводить современную украинскую литературу я начал под влиянием историка и критика Анны Бражкиной. У неё с украинским языком любопытные личные отношения. Она в юности, в советские годы, жила в Ростове-на-Дону и слушала «Радио Свобода» и прочие «голоса». КГБ их, понятное дело, глушил, но подходил к делу формально. В Российской Федерации глушили только русскую версию передач, в соседней УССР глушили только украинскую, поэтому в Ростове, рядом с границей республик, украинская версия была в полном доступе. В итоге Аня научилась понимать по-украински, и этот язык стал ассоциироваться у неё с темой свободы. 

Российско-украинский фестиваль искусств «Южный акцент» мы делали вместе с Аней и замечательным человеком и писателем Александром Руденко-Десняком, ныне покойным, он работал тогда в посольстве Украины в Москве. Идея выпустить маленький сборник, презентирующий украинских участников, пришла Ане прямо перед фестом. Я торопился с переводом и допустил очень смешную ошибку. В романе Юрия Издрика «Воццек» есть эпизод, где к протагонисту приходят братья-лесорубы – «найприємніші хлопці, бо мали мене в дупі так само, як і я їх»: «приятнейшие парни, поскольку я им был пофиг, точно так же, как и они мне». Николай Винник, например, переводит эту идиому как «видать в гробу», я же тогда, не зная ещё толком украинской фразеологии, простодушно перевёл «они имели меня в ж..., как и я их». В итоге, у украинских гостей на фесте книжечка пользовалась большой популярностью... 

С английского переводил стихи австралийца Дэвида Вонсбро – блестящего поэта и прозаика. А с йоруба была забавная история. Друг моих друзей из группы афро-музыки «Африканда», нигериец Смайл, показал мне английские подстрочники своих стихов на родном языке. По его словам, соотечественники не настроены развивать литературный йоруба, пишут сразу на английском. А он пробует сочинять что-то типа нового городского фольклора. 

Мне показалось интересной задачей представить эти эксперименты по-русски. Прочитал результат на Биеннале Поэтов. И вдруг вижу потом в прессе что-то вроде опроса участников: «Что удивило на этом празднике?» – Виктор Коваль, мой любимый поэт, отвечает корреспонденту: «Что Сид знает язык йоруба!» Недоразумение, конечно: даже не читаю со словарём. Но удивить Коваля – это дорогого стоит! (смеётся) 

Мы вплотную приблизились к этническим темам и географии. Количество информации он-лайн о твоих африканских и мадагаскарских проектах убивает наповал. Итак, почему Мадагаскар, Африка? Что значат и зачем они в твоей судьбе?
Попробую обобщить то, что когда-то уже говорил. Русская ментальность, русская психотипика не настолько монолитны, как это почему-то принято считать. Помимо преобладающего сугубо сухопутного, «евразийского» типа, русский человек бывает и «приморским». Таковы моряки, хорошо всем известные хотя бы из классической литературы. Вот и я постарался сделать так, чтобы в моей биографии было хотя бы несколько лет океанических. А там быстро вырабатываются свои географические вкусы и предпочтения.

Африка – это любовь, Мадагаскар – страсть. 

Дело не в крымском моём происхождении, а наверное, в преодолении культурной клаустрофобии, комплекса территориальной закрытости, сложившегося у меня в детстве и отрочестве, когда жил в Днепропетровске. Город, где находились знаменитые военно-промышленные монстры ЮМЗ и «КБ Южное», был долго запрещён к посещению иностранными гражданами. Хотелось посмотреть на иностранцев, желательно в естественной среде их обитания. 

В результате, окончив университет, я вырвался в совершенно другие пространства. 

Всё это – субъективные причины для занятий Африкой. Но есть и объективные. Это прежде всего огромная, пусть и неосознаваемая потребность в африканском влиянии, которая есть сейчас у России. Страна, чуть ли не на четверть покрытая вечной мерзлотой, обречена на депрессивность. И Африка во всей своей многоликости – это лекарство для нас, причём лекарство крайне приятного и разнообразного действия. Самое простое – это ездить туда. Я же, в меру скромных сил, занимаюсь интродукцией Африки в Россию. 

Дай Бог нам всем здоровья, и я закончу наконец и издам давно собираемую антологию русских текстов о Мадагаскаре. Там, кстати, многие наши литературные знаменитости – от Батюшкова и Толстого до Маканина и Волчека. 

Игорь Сид.Берег озера Чебаркуль.Фото: Alekz Karukowetz
По следам Челябинского метеорита. Берег озера Чебаркуль.Фото: Alekz Karukowetz

Чем бы ты еще занялся, если специально для тебя к суткам прибавили бы 25-й час?
Конечно, спортом! (Смеётся.) Мне бы научиться эффективнее использовать положенные сутки. Например, вернулся бы к юношеским занятиям карате – не для соревнований, конечно, а для тонуса. Если говорить о попытке «позитивной архаизации современности», то калокагатия, гармония духа и тела в их совершенстовании – вот что из эллинистического наследия следовало бы актуализировать первым. 

Кстати, о карате. Представляешь, еду как-то в трамвае с потрясающими людьми – философом Вадимом Розиным и прозаиком Андреем Бычковым, после конференции «Поэтический фактор в культуре...» Обсуждаем совместное интервью, данное только что телеканалу «Наука». И вдруг выясняется, что все трое занимались (причём эти двое занимаются до сих пор!) карате, да ещё и в рамках одной школы – кёкусинкай.

 Стало стыдно, что бросил хорошее дело. 

© RUNYweb.com

Просмотров: 6360

Вставить в блог

Оценить материал

Отправить другу



Добавить комментарий

Введите символы, изображенные на картинке в поле слева.
 

0 комментариев

И Н Т Е Р В Ь Ю

НАЙТИ ДОКТОРА

Новостная лента

Все новости