Четверг, 17 Октября 2019

Оценить материал


Вставить в блог

Bookmark and Share

Максим Кантор: «В каждой культуре запрограммирован механизм самоуничтожения». (Часть Первая)

24 Октября, 2014, Беседовал Геннадий Кацов

Максим Кантор – художник, писатель, публицист.

Максим Кантор – художник, писатель, публицист.

Максим Кантор – художник, писатель, публицист.  
Родился в 1957 году. Научный сотрудник Пемброкского колледжа, Оксфордский университет. Читает курс философии искусства в Оксфорде. Почетный академик Российской Академии Художеств. Картины находятся в различных музеях мира, включая Британский музей, Ватиканский музей, австралийскую Государственную Галерею, Штадель музей во Франкфурте, Государственную Третьяковскую галерею. Автор росписи Академии Св Фомы Аквинского в Ватикане; картины находятся в соборе в Брюсселе, церкви Св. Мерри в Париже, что для автора существенно, поскольку исповедует католичество.
Автор романов «Учебник рисования» и «Красный свет», пьесы поставлены в нескольких театрах. 

Максим, я знаком с Кантором-литератором, с Кантором-художником, с Кантором-драматургом, с Кантором-трактователем исторических событий, с Кантором-толкователем истории искусств, с Кантором-исследователем гуманизма и фашизма, войны и мира, преступления и наказания, бури и натиска, шума и ярости... Такое впечатление, что вы создаете некую собственную «Сумму» - по типу «Суммы Теологии» Фомы Аквинского, или «Суммы технологии» Станислава Лема. То есть, своего рода Энциклопедию, в которой эссе, рассказы, романы и иллюстративный материал сообщают, в итоге, обо всем. Можете ли вы кратко и ясно изложить суть вашего мировозрения? Подобно, к примеру, Ван Гогу, который лаконично резюмировал свой труд художника: «Цель моих стремлений – писать крестьян в их повседневном окружении».
Чтобы дать лаконичный ответ,  требуется долгое вступление; ведь и Ван Гог, дав короткий ответ, снабдил его томами писем, проясняющими смысл сказанного. В конце концов, и Франсуа Милле, и Луи Леннен тоже писали крестьян в повседневном окружении — как отличить их творчество от Ван Гога? 

Резюме будет в конце рассуждения, обещаю.

Все, чем занимаюсь, мне интересно. Ни одной минуты я не работал по заказу, и не смог бы. Воспитан так, что работой считаю только то, что хочу делать сам, остальное — это повинности, служба. Служить не умею; в партиях находиться не умею; причем ни в каких партиях: ни в политических, ни в кружках светских единомышленников. 

Занятия, перечисленные Вами, не выбирались — они для меня естественны. Без философии невозможна живопись, без живописи нет литературы, в моем представлении эти занятия связаны. С детства, лет с пяти, я знал и всем объяснял, что буду писателем и художником одновременно; говорил именно эти слова. Сообразно этому себя и веду. 

Интерес к философии и истории мне привил отец, Карл Кантор; считаю его главным — возможно, единственным - своим учителем. Кстати, отец, критикуя мои картины, был во многом и моим учителем рисования, хотя он философ, не художник. Отец читал мне в детстве Платона, объяснял про эйдос — это такой изначальный сгусток смыслов, в котором сопряжены разные идеи и направления, но который вместе с тем един, нерасторжим. Отец с ранних лет объяснил феномен цельности человека; говорил о том, что все проявления обусловлены личностью, сформированной философией, моральными постулатами. Например, Пико делла Мирандола считал что знание — это целостность, он стремился объединить все дисциплины в едином знании мира. Нет ни единого поступка, жеста, занятия, которые бы не участвовали в формировании общего целого — именно это целое и отвечает за создание человеком конкретной вещи. Допустим, ты пишешь картину — но в написании картины участвует весь личный опыт; если не продумаешь политическую декларацию или не поймешь важную книгу, если согласишься с несправедливостью — то и картина получится неубедительной. Все занятия, объединяясь вместе, призваны создать единый образ — и важно то, что пример такой многогранной личности у всех перед глазами. 

Мужчин не удивляет, что их жены и матери рожают детей, готовят пищу, шьют одежду, наводят порядок в доме, воспитывают малышей.  Велите повару работать воспитателем в детском саду, портным и дворником — попробуйте! А миллионы женщин делают это легко. Поразительным образом, только в домашней хозяйке сегодня сохранился феномен свободной личности эпохи Возрождения. Разве это не упрек мужчине, который просто сидит в офисе и говорит по телефону? 

Отец (и я вслед за ним) считал эпоху Возрождения — кульминацией христианской истории, пиком ее самосознания. Мы много рассуждали о феномене человека Возрождения и людях эпохи Германского Просвещения, о тех многогранных характерах, занимавшихся сразу многими предметами. Отец говорил, что узкая специализация обедняет, делает человека зависимым от мира. Отец вообще считал талант нормой, а бездарность — аномалией; недоумение у него вызывали культурные рантье, их очень много, это распространенный сегодня тип, наподобие советского инженера. Помните, в советские годы было много страннейших людей с высшим инженерным образованием, которые ничего не строили и стояли в курилках? Но выпускники гуманитарных вузов, обслуживающие колонку в редакциях, от этих инженеров мало отличны. 

Отец не мог понять гуманитарного безделья: все эти круглые столы, слеты, рецензии, междусобойчики; для нас это повседневность культурной жизни — хотя по сути, это пустозвонство, не работа. В представлении отца, неумение созидательно работать круглые сутки было чем-то сродни моральной запущенности. Он не мог понять, почему писатель не знает истории, почему художник не знает философии,  и так далее. Он вообще не мог понять перерыва в сознательной деятельности, того, что называется «отдых»; когда уставал, переключался на другую работу. Мечтой было иметь огромный кабинет (мы жили тесно), в котором стояло бы несколько столов — по числу занятий: эстетика, философия, языки, генетика, история. Он учил новые языки, интересовался биологией, химией, генетикой — при том, что его основные занятия были связаны с категориальной философией. 

Здесь надо попутно сказать важную вещь, уточнить понятие. Философов не так много, их реальное количество не совпадает с количеством выпускников университетов. Философ — только тот, кто умеет сопрягать знания. Вот этим качеством — сопрягать знания — мой отец был наделен в высшей степени. Отец показал мне, что лишь сопрягая многие знания, можно видеть общее.

Кстати сказать, совмещения дисциплин не редкость. Разве художники-концептуалисты не совмещают слово и изображение? Разве современные авторы перформансов не нуждаются в толкователях-кураторах? Отличие в том, что я занимаюсь литературой и живописью параллельно, как отдельными дисциплинами; картина живет автономно от романа; хотя, впрочем, я сделал несколько иллюстрированных книг, например, перевел баллады о Робин Гуде и проиллюстрировал их литографиями. Также у меня есть альбомы офортов («Пустырь», «Метрополис», «Вулкан») в которых изображение сочетается с текстами. Но чаще я занимаюсь рисованием и литературой параллельно. 

Есть славная традиция: Гюго был великолепным рисовальщиком, Микеланджело великим поэтом, Пикассо и Шагал писали стихи, Маяковский рисовал огромные плакаты, Вильям Моррис совмещал несколько профессий, и так далее. Меня скорее настораживает неумение сочетать профессии.

Здесь уместно упомянуть литературную форму, которой я воспользовался в своих романах. Для нашего времени эта форма неожиданная, но она существовала в эпоху Ренессанса; я имею в виду сочетание философского трактата, исторического сочинения и художественной прозы. Убежден, что именно такое сочетание необходимо литературе сегодня — в наше время так называемая «художественная» литературная форма устарела; крайне скучно читать художественные тексты. Должна появиться романная форма, сочетающая основательный исторический трактат, философскую систему, и некоторую долю вымысла. Собственно, эта форма существовала и раньше; вспомните роман «Дон Кихот» и диалоги рыцаря и оруженосца; вспомните структуру «Комедии» Данте. А диалоги Платона, думаю, стали образцом для пьес Брехта.

Сходная задача и в живописи: я люблю сложносочиненные картины, поддающиеся разным уровням толкования — на бытовом, на символическом, на метафизическом уровне; но сплавлено это единым пластическим языком. И, разумеется, в свою очередь живопись и литература тоже связаны, взаимодействуют. 

Простите долгую преамбулу. Но проще нельзя ответить.

Да, все это вместе образует единую систему, «сумму» - в латинском понимании слова. Этим словом пользовались деятели Возрождения и, разумеется, я думаю об эпохе Возрождения постоянно. Целью полагаю возрождение Возрождения, если этот оборот речи понятен. Я настаиваю на антропоморфном образном искусстве, на том, что в основе литературного произведения — образ человека и героя; в основе творчества — гуманистический замысел; я социалист и христианин — и строю свою эстетику сообразно этим принципам. Я убежден в том, что парадигма Ренессанса не исчерпана, но, напротив, течение всей истории обусловлено постоянными воскрешениями Ренессанса — всякий раз очередное воскрешение становится оппозицией современному язычеству.

 Я уверен, что обновление политической философии, обновление социаольного устройства, в том числе и экономического, может произойти только в случае радикального прорыва в эстетике. Собственно говоря, историю западного мира можно трактовать как взаимодействие двух генеральных линий — языческого авангарда и христианского Ренессанса. Разумеется, «возвраты» и реинкарнации не означают буквального повторения, но происходят с учетом конкретного времени. Мне данная трактовка представляется наиболее продуктивной.

В 2006 году вышла ваша книга «Учебник рисования». Полторы тысячи страниц о 20 годах русской истории, с середины 1980-х. Дмитрий Быков сравнил ваш роман с «Войной и миром».  Сегодня, в известной российской традиции, историю опять переписывают, критикуя Перестройку, отрекаясь от смутных 1990-х, ведя все достижения РФ с 2000-го, что понятно, учитывая 14-летнее правление Владимира Путина. В «Учебнике» вы ведь нарисовали не только знакомую вам творческую российскую среду, но и весь сопутстсвующий антураж, то есть была поставлена глобальная задача: по-замятински структурировать социум и в художественной форме дать его анализ. Что дали и что отняли эти годы у России? И почему сегодняшее российское руководство, кровь и плоть того времени, так рьяно от него открещивается?
«Учебник рисования» большая книга, так получилось оттого, что требовалось многое сказать, время оставило много вещей без ответа и даже спрятало вопросы. Какое общество мы строим взамен утраченного? Какие законы внешнего мира мы хотим перенять и почему? Что делать с нашим прошлым — стыдиться, гордиться, забыть? Какой будет эстетика нового мира? 

Когда я начинал писать роман, я понимал, что придется сказать о многом —  ограничиться коротким рассказом невозможно. Не сказали об этом и сейчас. В почете малая форма — люди словно специально фрагментируют свое сознание, чтобы ими было легче управлять. Прошлого нет. Я (как и многие) люблю писать короткие рассказы, это занятие приятное. Но речь шла о том, чтобы поднять пласт времени. Я избрал в качестве художественного метода анализ эстетики авангарда — как языка победившей формации. Впрочем, повествование относится не только к среде искусства, но к истории общества в принципе. Кстати, сказать, практически все, что происходит сегодня в политической жизни России, было обозначено в «Учебнике рисования» - в том числе и образ президента, он  поименован в книге «рыбоволком» - и националистический имперский поворот предсказан. Любопытно, что в то время либеральная интеллигенция относилась к Путину толерантно, он считался продолжателем дела Ельцина, коего любили — и до сих пор любят. Сегодня даже в прогрессивных компаниях Ельцина ругать не принято, а тогда в прогрессивных издательствах критика Ельцина и Путина не принималась, страницы критики предлагали снять. 

Что касается меня, я не делю произошедшее с Россией на полярные, оппозиционные периоды: из вялого воровского неолибералима всегда рождается национализм и даже фашизм; это реактивная реакция организма. Происходящее сегодня закономерно: либеральная безответственность не осталась без ответа. Право же, у русских «реформаторов» было довольно времени, чтобы приготовиться к этому сценарию; если бы не патологическая жадность — народ России и не вспомнил бы о своем имперском статусе. Россия не в силах проститься с имперской сущностью; во всякой стране переход от империи к республике давался непросто. И в республике увидели только нищету.

Вопрос, однако, серьезнее; не только Россия потеряла имперский статус — всему западному миру в целом приходится прощаться с доминирующей ролью. 

Нельзя сказать, что сегодняшняя проблема именно в России; правильнее сказать так: Россия аккумулировала многие проблемы западного мира. Мне представляется, что роль личности президента страны минимальна, он статист. Его значение преувеличено. Идея вернуться к империи — идеей по сути дела не является, это, скорее, фантомные боли страны, невозможность смириться с ходом истории, отсутствие политической воли, отсутствие планов и стратегий. Нет перспектив экономических, алчность правителей безмерна, население в нужде — и тогда вспомнили об Империи. 

Но это, повторюсь, общая беда всего христианского мира сегодня. Слава и величие западного христианского мира под вопросом. Взгляните на современное искусство — оно вялое и растерянное; нет более верного барометра. Россия выражает общий процесс увядания более страстно и уродливо, нежели прочие страны — но это уж такая особенность нашей страстной страны.  

Ваш взгляд, как философа и художника, на президента России Владимира Путина, его 87% поддержку россиянами и стремительно растущий культ? К его 62-годовщине (именно так и говорилось: не к 62-му дню рождения, а «к годовщине», как к годовщине Великой Победы или Октябрьской революции) в Москве открылась выставка картин президента-Геракла «12 подвигов Путина», стартовала продажа маек с его портретами и было представлено патриотическое граффити с «Тополь-М» на торце московской многоэтажки. «Удивительным образом события древних преданий о мифическом герое Геракле можно переложить и на наши дни, когда Трехголовый пес Цербер напоминает США, истребление Стимфалийских птиц — остановку авиабомбежки в Сирии, а очистка Авгиевых конюшен — это борьба с коррупцией», — отмечают организаторы выставки «12 подвигов Путина» на странице в Facebook. Чем, по вашему, грозят России подобные параллели и уход в мифологию? Кстати, Геракл совершил свои подвиги, когда он находился на службе у микенского царя Еврисфея, то есть сравнение Путина с Гераклом явно не в пользу первого: чью волю исполнял Путин, совершая свои подвиги? Да, и подвиги какие-то несостоявшиеся: и бомбежку в Сирии не остановил, и с коррупцией так никто в России по существу не борется, и проект Новороссия прогорел, да и порождение Тифона и Ехидны, трёхголовый пёс Цербер – США – живет себе припеваючи, все также успешно охраняя выход из Аида, то есть вход в американский Федеральный Резерв.
Частично я уже ответил на этот вопрос. Мне не представляется продуктивным анализ личности политического деятеля современности; скорее интересен механизм, который выталкивает среднеарифметических людей на поверхность, приводит их к власти. 

Тот факт, что президентство Путина отмечено тремя (по крайней мере, тремя) войнами — с Чечней, с Грузией и с Украиной, на мой взгляд, говорит о нем, как о слабом политике: фактически, это были войны с собственным народом, и убиты десятки тысяч граждан той самой страны, в которой он родился, граждан СССР. Декларируется внешняя угроза «русскому миру», но убивают русскоговорящих граждан; страна занимается саморазрушением. 

Вероятно, в каждой культуре запрограммирован механизм самоуничтожения — гражданская война одно из проявлений, но сегодня гражданская война усугублена ликвидацией промышленности, медицины, образования и т.п. Трудно иначе объяснить иррациональное уничтожение русских людей во имя «русской весны». В пропаганде последних месяцев допущен дикий логический сбой: декларировано одновременно что: а) русские и украинцы — это единый народ и б) украинцы фашисты и враги. 

Иначе как саморазрушением этот процесс не назовешь. Можно сколь угодно апеллировать к американским бомбежкам Ирака, но Америка старалась беречь жизни американцев — здесь же наблюдается крайняя небрежность по отношению к собственному народу. Но, повторюсь, важно не то, что Путин слабый политик. Важно то, что общественный механизм выталкивает вперед заурядных персонажей, назначая их главными писателями, масштабными политиками, важными философами, великими художниками. А уж последствия такой селекции — предсказуемы.

Последние полвека были временем катастрофически мелкого масштаба, временем эстетики лилипутов. Характеры, сформированные этим периодом, — очень мелкие характеры, ничтожные. Когда говорят (а до недавнего времени это было распространенной фразой) что Путин самый яркий политик современности, это звучало как печальный диагноз всему миру. Дело в том, что это почти что правда. Какой из современных политиков разумен и велик? Мне такой неизвестен — и Путин на общем фоне блистал потому, что авторитарный режим всегда даст больше возможностей для проявления личности правителя: вождь говорит и его распоряжения выполняют. 

Президент демократической страны часто оказывается заложником демократической бюрократии; в России, с марионеточной Думой, президент есть образец деятельных решений. Причем, с равным успехом можно было бы сказать (почти не погрешив против истины) что Путин - самый великий мыслитель, самый оригинальный философ, самый лучший критик, и т.п. Писатели смотрят ему в рот, журналисты внимают его остротам, экономисты цитируют его фразы. 

Все настолько мелко, что маленький человек, встав на котурны власти, становится великаном. Поставьте Путина главным редактором любого издания, главой телеканала, президентом компании - и он наверняка станет лучшим на этом поприще; все остальные очень мелки. У него нет идей — а у кого они есть? И какие же это идеи? Поэтому раздражение народа России на свою оппозиционную интеллигенцию очень понятно: Путин хотя бы стоит на котурнах, а среднеарифметические редакторы-кураторы — это точно такие же Путины, но совсем маленькие, даже без котурнов. 

Подвиги, приписываемые мифологизированному правителю, — это наивно; но поглядите, сколько подвигов приписано вялому искусству и снулой литературе. Ведь современное искусство, современная экономика и т. п. — тоже мифологизированы. Современные мифы создаются в отношении буквально всего. Дамиен Херст — великий художник? Отлично, тогда Путин — великий политик. Произведение Дамиена Херста купили за сто миллионов долларов? Ура! А за Путина проголосовало полтораста миллионов избирателей. Вот и договорились. Нет-нет, Путин - подлинный герой нашего времени, которое будет именоваться в истории его именем, а российские художники-философы-социологи-кураторы будут называться деятелями эпохи Путина. И это справедливо. 

Равным образом, я не вижу сегодня головокружительных достижений Америки; напротив того. Разве есть сегодня великий американский философ, композитор, писатель, художник? Мне такие неизвестны. Я не говорю, что гении должны расти как грибы и гоголи, но культура ориентирована на пики, не на равнины. Разве ворота в Аид (воспользуюсь вашим образом в отношении банковской системы Америки) так уж незыблемы? На протяжении последних пятнадцати лет эти ворота очень часто шатались.

Россия в скверном состоянии, сегодня болезнь прогрессирует стремительно, дикий национализм последних месяцев и имперская пропаганда — это крайняя нелепость. Но когда из соседних палат показывают на Россию пальцем — это создает иллюзию у прочих пациентов, что уж они-то здоровы. А они не здоровы. 

Кризис общий, кризис мировой, а Россия лишь один из фрагментов, один из очагов болезни — и если определять, что это за болезнь, то я бы сказал, что это кризис нерожденного социализма. То, что новая форма общежития, распределения, социального обеспечения, новая форма трудовой занятости и лидерства — необходимы капиталистическому миру, это было очевидно полтораста лет назад. Мучительная история последнего века именно связана с тем, что рождение нового мира было обязательно, но нежелательно; рождение социализма принимало уродливые формы, отторгалось, абортировалось. 

Мы говорим о том, что Россия мучительно расстается с имперской идеей; но не менее (возможно, более) мучительно для капитализма расстаться с идеей капитализма. Исторический процесс последнего века — это проблема нерожденного ребенка; случился выкидыш социализма, и это трагично. Трагично прежде всего потому, что проблема никуда не делась — а организм мира пережил выкидыш болезненно. Сегодня процессы социализма в латентной форме идут повсюду — в Европе, кстати сказать, социализма сегодня больше, нежели когда-то в России. 

Вопрос, поставленный в 1848 году ответа не получил, и эти постоянные выкидыши истощили организм мира; а вопрос остался без ответа. Считать, что вся беда мира в дикой имперской России — на мой взгляд, наивно; равно как наивно считать Россию флагманом позитивных перемен, коль скоро она атакует западный гнилой мир, восстанавливая свою империю. Имеется общее болезненное состояние всего организма, больной мечется по койке, его лихорадит.

Максим, и все-таки, ваше объяснение факту всеобщего, практически, обожания россиянами президента РФ? Ведь за 14 лет, кроме всенародного слогана «Россия встала с колен», одни провалы: госпроекты, «Сколково», санкции Запада, бреши в бюджете, и не только благодаря потере почти $60 млрд. на Сочинскую олимпиаду... Если проводить параллели с Третьим Рейхом, с его пропагандистской машиной и схожим реваншизмом, то немцы хоть получили то, что им обещали: благосостояние, почти 10-летнюю уверенность в мощи государства, хлеб и зрелища. Россияне сегодня в восторге от КРЫМНАШ, поглощены новостями из Восточной Украины, люто ненавидят США и, традиционно, презирают Европу и ей завидуют. При этом создается впечатление, что их не беспокоят рушащаяся экономика страны, рабочие места, медицина, пенсионное обеспечение, состояние социальной сферы услуг, унижающие страну показатели среднего возраста жизни и количества сирот, отсутствие реальной политики и уничтожение независимых СМИ. Список можно продолжить, но как вы объясняете то, что электорат, российский народ не обращают внимания, массово поддерживая действующую власть, на то, на что в первую очередь смотрят обыватели в прочих цивилизованных странах? Что здесь, вариант агарофобии – боязни открытых дверей, в нашем случае – открытого, свободного общества?
В России существует социальный закон, важный закон, недоступный пониманию стороннего наблюдателя. Это общинная культура, и поэтому беда, приключившаяся со страной — даже если эта беда вызвана жадностью правительства, бездарной политикой,  неправедным режимом — беда переживается народом как общая. В этот момент оппозиция начальство-народ уходит, и остается общинное сознание. Крепостные идут в бой за своих бар, отдают жизни за тех, кто их порол вчера и будет сечь завтра; в эти героические минуты безразлично, что баре жестокие — жизни отдают за общину. Хороша или плоха эта общность не обсуждается — другого уклада нет; и не будет. Уклад сам по себе нехорош, в мирное время его осуждают — но умирают именно за воспроизводство этой крепостной модели. 

Неважно, что бездарная политика Николая Первого привела к Крымской войне; неважно, что Сталин был тиран; неважно, что в Первую мировую умирают по прихоти безвольного царя. Важно лишь то, что со страной стряслась беда, и эта беда всех сплотит. Страницы «Дневника писателя» Достоевского, зовущие войну как средство воспитания общества, — с точки зрения гуманистической морали, чудовищны. Это уродливые мысли. Но Достоевский выражает своеобразную российскую гуманность: страна объединяется в беде, и безразлично, чем именно вызвана беда. Пусть даже тем, что страна стала агрессором — какая разница мужику-рекруту. Солдат идет умирать за общий уклад жизни, а этот уклад подразумевает и несправедливость правителя и то, что начальство всегда врет. 

Как же может быть иначе? Умирать за финансовые интересы группы жуликов — нелепо, но в некий момент причина отступает на второй план; не все ли равно, в конце концов, за что умирать? Единение хорошо само по себе — так проявляется самосознание нации, это высшая стадия самосознания народа. Нельзя даже сказать, что власть этим свойством народа цинично пользуется; власть тоже подчиняется этому правилу. Власть — это такой же народ, и чиновники тоже готовы отдать свои жизни: они подневольны, как и крепостные, они тоже встроены в шестеренки великого молоха. Их сошлют, посадят, отберут награбленное — или напротив, наделят награбленным, но все это будет происходить в связи с жизнедеятельностью материи общины. 

В России много крадут; но крадут в огромный воровской общак — миллионы и дворцы могут отнять и передать новым верным. Здесь вот что важно: даже чиновные воры встроены в общенародную судьбу. И другой жизни нет — только общая. Да, эта общая судьба регулируется царем или тираном; но про это все забывают: взяли Крым или не взяли — какая разница, если всем миром терпим санкции. 

И вдруг важнее становится общенародное испытание, а причина этого испытания — забыта. В некий момент происходит чудесное превращение неправды в правду — причем, это не ложь, не пропаганда, не эффект оруэлловского оболванивания, нет. Происходит трансформация идеологической чуши в народную судьбу — судьба-то у народа действительно есть, судьба и впрямь зависит от бессмысленных и подлых решений правительства, и что теперь делать? Судьба есть, ее требуется разделить. 

Вы скажете: как можно разделять неправое дело? Но делят ведь не неправое дело. Делят окопы, лишения, голод, холод. А если причиной тому — подлость власти, это дело десятое. Не будешь ведь с бабкой из Орехово-Борисово анализировать сколько процентов правды содержится в речи телевизионного пропагандиста. Да она и не слышала этой речи. Просто когда жизнь катится под откос, требуется проявить солидарность, вот и все, а кто толкнул судьбу бабки под откос - неважно. 

Все вместе толкнуло: власть, климат, крепостничество. Не Крым, так Колыма, не санкции, так продразверстка — какая разница? Не украинцев бьют, так космополитов, не космополитов, так троцкистов — какая разница? Бабка не против космополитов, и не против украинцев; а все попутные беды валятся на нее. Этот закон общей судьбы для России важнее многого прочего. Я не считаю, что это хорошо. Но это так. И жизнь народа не может быть ошибкой. Это просто такая форма жизни народа: не правовая — но по понятиям.

Тут надо сказать очень определенную вещь. Ведь это действительно дело самого народа — как жить и как организовать свою власть. У нас с вами нет никакого права судить народ. Если русскому народу нравится иметь президентом Путина, то как же мы можем сказать, что народ не прав? Есть примеры стран, в которых население жило при автократии и, в целом, это никому не мешало; или мешало меньшинству. Вот, скажем, Испания при Франко; Португалия при Салазаре. Кому-то такое положение дел не нравится. Такой недовольный человек, вероятно, может сменить место жительство — он ведь в меньшинстве. 

Скажем, я не стану жить в авторитарном государстве ни единого дня — но это лишь мое дело и как же мне свое мнение навязать миллионам, коим режим нравится? Повторюсь, в авторитарном режиме есть (наряду с недостатками) свои плюсы: стремительность выполнения команд, общая пассионарность граждан и т. п. И если народу страны хочется видеть свою страну диктатурой — почему бы и нет; есть мнение, что Франко и Пиночет помогли своим странам. Критично то, что часто авторитарные режимы нарушают суверенные права других стран — полагают другие страны частью своего имперского мира; в этот момент мнение того, кто не согласен с политикой страны получает право на существование.  

Российская интеллигенция. Сегодня с именами Чехова, Мандельштама, Толстого, Достевского на устах представители российской культуры идут в услужение властьимущим, готовы оправдать любое действие Кремля и клясться ему в верности. Единицы, выступающие со своей позицией, скорее несогласия, нежели открыто критической, подвергаются шельмованию и становятся изгоями общества и париями без перспектив и видов на будущее. Со словами любви к родине, режиссеры, писатели, театральные деятели, актеры, музыканты, художники готовы оправдать аннексию Крыма, не замечать лжи первого лица государства по поводу присутствия российских войск и техники в Крыму и Восточной Украине, поддерживать антиамериканскую воинственную риторику и прочее. Вспоминается «Сдача и гибель советского интеллигента» Аркадия Белинкова, романы вашего доброго знакомого Александра Зиновьева, соответствующие места в «Театральном романе» и «Мастере и Маргарите» Михаила Булгакова. Наши-то современные, похоже, этих произведений не читали? Что происходит с «прослойкой» (между классами рабочих и крестьян), как называли интеллигенцию в советские времена? А ведь в досоветские, в известном сборнике «Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции» (1909), она определялась, в первую очередь, через противопоставление официальной государственной власти.
Александр Зиновьев был отнюдь не добрым знакомым, а моим близким другом — и, вероятно, одним из ближайших друзей моего отца. Их отношения длились почти шестьдесят лет; я же дружил самостоятельно с Александром Александровичем с 1987 года, когда приехал к нему в Мюнхен; часто мы встречались втроем — отец, Зиновьев и я. Но не менее часто мы беседовали с глазу на глаз — я приезжал к нему, он — ко мне; я его очень любил, думаю, и он меня любил. 

Судьба Зиновьева складывалась поразительно — это был человек, умевший всегда возразить общему мнению; он был воплощенный нонконформист. В 1976 году он опубликовал книгу «Зияющие высоты» с критикой коммунизма; затем выступал против «западнизма», как идеологии, сменившей коммунизм в России — этим словом он именовал нечто вроде идеологии западного капитализма; не следует это путать с западной культурой, которую Александр Александрович чтил и любил. 

То, что из него сегодня лепят российского «государственника», отвратительно. Покойник уже не возразит; как говорил Маяковский: «его кулак навек закован в спокойную к обиде медь». Вообразить, что Зиновьев приветствовал бы возрождение «российской Империи» с ее уваровской триадой «православие-самодержавие-народность» — может лишь тот, кто не представляет о Зиновьеве вообще. Зиновьев отзывался о православии резко, об империях уничижительно, а возможное возрождение российской православной империи иначе как мракобесием не называл. 

Зиновьев всегда оказывался в оппозиции к общему мнению — это была его особенность.

Он был антисталинист в то время, когда все были сталинистами или, во всяком случае, не открывали рот для протеста. Он был антикоммунистом и написал «Зиящие высоты» в то время, когда интеллигенция выработала тактику умеренноего сотрудничества с властью, ровного коллаборационизма. 

А он отказался сотрудничать и всех подвел. Помню, как журнальные зоилы негодовали: «Мы все тоже советскую власть не любим — но зачем же так громко об этом! Он же выскочка! Это безвкусица так высовываться из общего ряда!» 

Но Зиновьев в общем ряду никогда не стоял. Когда во время «перестройки» фрондерами стали все — он уже испытывал брезгливость по отношению к разрешенному протесту против сталинизма. Протест задним числом всегда жалок. Это можно сравнить с эффектом удесятерившегося количества участников Сопротивления во Франции — так и в постсоветской России уже не было даже и продавца в бакалее, который бы не имел своего смелого мнения о преступлениях большевиков. Количество героев-интеллигентов, как и количество героев Сопротивления во Франции, было обратно пропорционально реальной смелости. Причем в геометрической прогрессии. И Зиновьев это «свободомыслие» презирал. Мертвого льва пинать легко. 

Тем паче, что реальные проблемы страны уже не были связаны с советской властью: империя распалась, народная собственность была похищена кучкой феодалов и авантюристов и продана по дешевке: ради вилл и яхт, ради гламурного образа жизни паразитов. Это видели все — и при чем же тут Советская власть? Так Зиновьев стал критиком «перестройки» — и «интеллигенция» на него обиделась. Интеллигенция искренне переживала катарсис свободы, а Зиновьев, который выпустил «Зияющие высоты» за двадцать пять лет до катарсиса свободы, в то время, когда все еще мочились в штаны от страха — он в этом празднике разума участвовать отказался. 

И тогда Зиновьева записали в ретрограды; а он еще к тому же выступил с критикой Западного общества. Это уже было непростительно вовсе. Тот факт, что западное общество критиковали также Бальзак, Диккенс, Монтень, Рабле, Данте — не принимался в расчет. Запад в те годы был вне критики! Интеллигенция записала Зиновьева во враги демократии.

Важно понять, что из себя на тот момент представляла «интеллигенция». 

То городское сообщество, которое мы по привычке называем «интеллигенция», а Солженицын называл «образованщина», это просто идеологические работники. Заметьте, употребляя слово «интеллигенция», мы практически всегда говорим о политологах, культурологах, журналистах, менеджерах, кураторах, системных администраторах — о разнообразных меж-ведоственных профессиях, но не о врачах, не об учителях, не об ученых. Когда речь заходит о врачах, говорят просто «врачи». 

Слово «интеллигенция» сегодня обозначает служащих, занятых вопросами общественных коммуникаций. Историк общества должен трезво отнестись к вопросу: художник сегодня это не тот, кто часами стоит у мольберта. В девяти случаях из десяти — это мастер хэппиненга, акции, он общественнвый персонаж, своего рода конферансье. И то же самое касается десятка иных полу-профессий. Многие из них имеют высшее образование и домашнюю библиотеку, доставшуюся от бабушки; но их ежедневная деятельность не связана с чтением, хотя они работники культуры. Их деятельность состоит в формировании идеологии: они воздействуют на умы заметками, рецензиями, телепрограммами, фестивалями, аукционами, галереями и т. п. 

Буквально на наших глазах произошла смена идеологии в России — это готовилось в течение всего путинского правления, сегодня произошло обвально. В течение последних двадцати пяти лет (поздние годы Зиновьева приходятся на этот период) интеллигенция обслуживала про-западную идеологию, а сегодня обслуживает про-российскую. Перемена вектора произошла внезапно. Неожиданно черносотенная газета «Завтра», казавшаяся гибельно вчерашней, стала самой актуальной. Выдвинулись новые фигуры, но любопытно, что многие персонажи сменили идеологическую ориентацию без внутренних драм. Идеология демократии как-то незаметно, под сурдинку, сменилась идеологией империи — и эта перемена (вообще говоря, разительная) прошла безболезненно: интеллигенция — народ служилый.

Помилуйте, никто и никогда не говорил, что русский народ собирается строить империю — со всеми вытекающими последствиями, — нет! Говорили, что строим демократию! Но незаметно знаменатель подменили — сегодня почти везде и почти каждый склоняет слово «российская империя», «русский мир», «русская весна»; незаметно вернули славу Сталина, то есть, сделали то, чего не сумели сделать в самые спорные годы Брежневского правления. В 1977-ом году наметился поворот к сталинизации, связывали это с фигурами Романова, Гришина, Суслова. Сталинизации в те годы не случилось, Сталин в учебники не вернулся, но страх был. Сегодня можно говорить о том, что сталинизация — совершившийся факт. Сталина признали великим строителем России. И, в целом, это обществом — в том числе, интеллигенцией, принято.

Уместно говорить о том, что интеллигенция усердно возвращает себе роль привилегированной «прослойки», подкармливается у олигархов, принимает зарплату сатрапов. В меру свободолюбиво, в меру сервильно, блюдет корпоративные нормы поведения. Грустная судьба — судьба корпоративная; чтобы выжить в своем анклаве, интеллигенты, как и чиновники, должны постоянно вариться в общем бульоне, говорить одни и те же слова и словечки, думать приблизительно одни и те же мысли, читать одни и те же короткие книжки, ходить в одни и те же гости. 

Это вовсе не похоже на миссию гуманистов или просветителей, или на то, изначальное понятие «интеллигенции», каким именовали образованных людей, стоящих между властью и народом. Сегодня это скорее корпорация служащих, со своей корпоративной лигикой и корпоративной правдой. Они ведут себя одинаково, похожи до неразличимости. Вся эта журнальная, галерейная, издательская масса не то чтобы оппозиционны тирану. Они не то, чтобы противны народу. Нет, просто для выживания в качестве идеологических работников надо выполнять столько мелких, но постоянных ужимок и трюков, что после трех-пяти лет меняется общий габитус человека. Сами журналисты, менеджеры, стартаперы и кураторы великолепно знают про себя все; однако самоназвание «интеллигенция» как бы приподнимает их над заурядным бытием.  

Поразительно, какое количество сравнительно образованных людей мирилось с расхищением народной собственности; какое количество сравнительно образованных людей сознательно подалось в глашатаи капитала; но еще более поразительно то, сколько сравнительно образованных людей сегодня голосует за империю и зовет к войне с собственным народом. 

Все эти аберрации корпоративного сознания — потрясают. И, знает ли, доминантной чертой этой страты, я считаю страх. Страх — выпасть из окружения, страх — остаться одному, страх — не проводить дни в вязких, мокрых разговорах ни о чем; этот страх даже губительнее, нежели приказ и воля тирана. 

Эта страта сама себя высекла, увы. Персонажи типа Дугина или Лимонова — были выращены в этой вялой и пугливой среде от невозможности ясно и твердо обозначить свою точку зрения. Вспомните эти диковинные марши протеста, на которых Лимонов (а он фашист), ходил об руку с Каспаровым (который вероятно, считает себя анти-фашистом). Эта смысловая каша возникла совсем не случайно: от трусости; «интеллигенты» привечали монстров, боялись сказать имперцам и нацистам — что их позиция аморальна. Нет, силы тратили на создание удобных кормушек, на борьбу за чистоту трусливых рядов. То, что конферанс не родит реальной оппозиции фашизму, известно давно, грустно в этом в очередной раз убедиться.

ПРОДОЛЖЕНИЕ читать здесь > > >

© RUNYweb.com

Просмотров: 8651

Вставить в блог

Оценить материал

Отправить другу



Добавить комментарий

Введите символы, изображенные на картинке в поле слева.
 

0 комментариев

И Н Т Е Р В Ь Ю

НАЙТИ ДОКТОРА

Новостная лента

Все новости